Шестнадцать человек подписали этот протокол не моргнув. Семнадцатый не стал и через неделю исчез. С этой пустой строчки Алексей Небоходов и начинает роман «Дело об украденной скрепе».

Книгу пытаются втюхать как исторический детектив: красивая обложка, Гоголь, эксгумация, тайна пропавшего черепа — берите, не пожалеете. Так вот, вас обманули. Под видом романа Небоходов вынес из архива бухгалтерию: четыреста двадцать страниц, и на каждой второй — смета, транш или расписка.

И сразу предупреждаю: это не рецензия. Это разбор документов по схеме, которая работает в России с тысяча восемьсот тридцать первого года и, судя по всему, до сих пор не закрыта.

Фигуранты солидные. Император. Фрейлина. Жандармский генерал с безупречным почерком. Профессор-посредник, который всё понимал, но предпочитал не понимать. И подрядчик — Николай Васильевич Гоголь, тот самый, с носом и птицей-тройкой.

Документы оформлены как исторический детектив на четыреста двадцать страниц. Ход хитрый: роман никто не проверяет на подлинность, роман просто читают. А пока читают — доходит, что показали не литературу, а бухгалтерию.

Теперь главный фокус вечера. Сто девяносто пять лет по делу трудились Академия наук, три поколения литературоведов, сотни диссертантов и школьные методички тиражом с Уральский хребет. Нашли, в основном, «смех сквозь слёзы» и «обличение крепостничества». Потом пришёл один писатель с лупой и нашёл схему.

И что особенно мило — схема нигде не пряталась. Двести лет её читали как биографию гения: талант, признание, поездки за границу, творческий кризис, ранняя смерть. Переведите на язык бухгалтерии — получите: исполнитель, госзаказ, загранкомандировка за счёт бюджета, срыв сроков, списание актива.

Счётная палата отдыхает. Поехали по пунктам.

Схема вхождения в подряд: «познакомьтесь с ним поближе»

Всякий приличный госконтракт в этой стране начинается не с конкурса и не с заявки, а со спальни. Так было, так есть, и Небоходов этого деликатно не прячет — за что ему отдельное спасибо.

Конец зимы тридцать первого, Зимний дворец. Мундир брошен на спинку стула, платье лежит на подлокотнике дивана — два предмета одежды по разные стороны комнаты излагают вечер подробнее любого протокола. Фрейлина знает правило наизусть: после близости он говорит либо о лошадях, либо о делах. О лошадях сегодня ни слова. Значит, сейчас прозвучит имя. А имя — это поручение.

«Познакомьтесь с ним поближе. Вы понимаете, что я имею в виду. Поближе».

Дальше всё как в учебнике по освоению бюджета: император — фрейлина — профессор — исполнитель. И на каждой ступеньке формулировка грубеет. Наверху было изящное «поближе». Уже на балу в Царском Селе звучит «доставьте мне этого хохла». Профессор Плетнёв слышит «доставьте» вместо «представьте» и не придаёт значения. Профессора вообще редко придают значение тому, за что им потом дают кафедру.

А кандидат в это время сидит в каморке у Васильчиковой, окном не в парк, а на поленницу и гнедую лошадь. Пахнет салом и навозом, и запах въедается в волосы. Приносят записку. Он крутит её в пальцах, бумага размягчается под ладонью, а он всё не вскрывает — боится. Правильно боится.

За ним приходят Пушкин и Жуковский, берут под руки прямо на лестнице и так, под руки, и ведут во дворец: конвой в добротных сюртуках. Пушкин всю дорогу что-то мурлычет себе под нос, чтобы заглушить неловкость, а потом срывается: она не скучает, Николай Васильевич, она работает! Жуковский голоса не повышает. Крутит и крутит пуговицу на манжете и объясняет по-отечески, что фрейлина не забудет ни если прийти, ни если не прийти.

Солнце русской поэзии подрабатывает сопровождающим из отдела кадров. Занавес.

Первый транш: «Ревизор» как пилотный проект

Молодой подрядчик пишет пьесу, и честного чиновника в ней нет ни одного: городничий ворует, судья берёт борзыми щенками, попечитель богоугодных заведений лечит больных методом естественного отбора, почтмейстер вскрывает чужие письма и пересказывает их за обедом. У следователя по экономическим делам от такого дёргается глаз, у историка литературы — обе руки. Весь уездный аппарат — сплошной распил, и зал рыдает от смеха, узнавая в нём родного губернатора.

Что делает государство? Запрещает? Ссылает? Отправляет автора считать ворон в Вятку, как отправляли людей за стишки втрое мягче?

Ничего подобного. Государство пьесу разрешает. Ставит на главной императорской сцене, в Александринке. На премьере в первом ряду сидит сам государь и аплодирует — да-да, аплодирует спектаклю о том, что его чиновники воры. Автору выдают четыре тысячи рублей. А потом его отпускают в Европу. На двенадцать лет. С пенсионом из казны, деньгами на дорогу и отдельно деньгами на следующую книгу.

Для сравнения. Пушкина — солнце, гения, личного подопечного императорской цензуры — за границу не выпустили ни разу за всю жизнь. Он просился. Раз, другой, третий. Отказ. А этому — милости просим: Рим, Париж, Баден, Ницца, Иерусалим, всё включено, обратный билет открытой датой.

Внимание, вопрос в студию: за что государство щедро платит человеку, который его же и высмеивает?

Небоходов отвечает так, что хочется встать и снять шляпу: по версии романа, четыре тысячи рублей и двенадцать лет Европы — плата за согласованный смех. Зал в Александринке отсмеялся над своим губернатором, выпустил пар и разъехался по домам в приятной уверенности, что наверху всё видят. Государь похлопал, ревизор уехал, касса сошлась, а прививку от бунта, как выясняется, выписали по смете.

Сразу оговорюсь, а то кто-нибудь побежит в суд: это версия автора, историки такого не устанавливали, но в школьное «Гоголь обличал пороки» после неё верится примерно как в честный тендер на ремонт дорог.

Бенефициар в Риме: две булавки и «признайтесь, Гоголь»

Статья расходов, которой в смете не было, у Гоголя зовётся Александра Осиповна.

Январь сорок третьего, Рим. Кафе «Греко», угловой столик, хозяин Антонио зовёт его синьор Николо и приносит кофе без заказа. Герань на подоконнике цветёт в январе. Сто тридцать восемь ступеней Испанской лестницы до квартиры на Виа Феличе. Семь лет он копил этот город без адресата — и вот адресат приехал.

Дальше сцена, ради которой книге можно простить что угодно. Собор Святого Петра. Смотритель в чёрном сюртуке с золотыми пуговицами не пускает: одет не по форме, сюртук обязан быть застёгнут как фрак. Гоголь молча лезет в карман, достаёт две портняжные булавки, которые носил при себе для мелкого ремонта, и подкалывает полы. Выглядит неубедительно, но формально сходится. Смотритель оглядывает эту инженерную мысль и отступает в сторону.

А она хохочет. Запрокинув голову, во весь голос. Женщина, видевшая коронации и выслушивавшая комплименты от людей, которые управляли империей, умирает со смеху у ворот главного собора мира из-за двух булавок за копейку.

Потом Ницца. Веранда, перила, нагретые так, что рукой не тронуть, веер из слоновой кости с пастушками. Он читает ей вслух святых отцов о бесовской природе кокетства — в чужом тексте прятаться сподручнее. Она складывает веер, кладёт на столик и произносит ровно, без вопросительного знака:

«Признайтесь, Гоголь, что вы влюблены в меня».

Он встаёт, берёт шляпу и уходит не попрощавшись. Двадцать лет его выручали шутка, уклонение, мгновенная подмена лица — в салонах, перед государем. На веранде в Ницце механизм впервые заел.

Подрядчик на казённом довольствии внезапно оказался живым человеком со всеми вытекающими, а в смете под живого человека графы нет — куда проводить, непонятно. Заказчик, впрочем, и не заметил: платежи шли, отчёты поступали.

Второй транш и нецелевое расходование: «батенька, вам ведь деньги нужны»

Франкфурт, октябрь сорок четвёртого, кафе на Гётештрассе. За то, что здесь начнётся, в нормальной стране открывают производство. Дождь по стеклу, третья чашка кофе за утро, листы придавлены чернильницей, каждый абзац переписан по четыре раза. Второй том не идёт. И тут к столику подсаживается господин с кавалерийской выправкой и шрамом на виске. Начинает, как положено грамотному куратору, издалека: стихи, альманах, читающая публика ждёт. А заканчивает техническим заданием.

Первый том показал, что есть. Второй обязан показать, что должно быть. Хозяйственный помещик. Честный откупщик. Переродившийся плут. Проще говоря — позитивный образ, духовная скрепа, образцовая Россия в твёрдом переплёте, тираж за счёт заказчика.

Пансион продлевают до весны. Сверху — три тысячи серебром субсидии. И фраза тем самым тоном, каким подливают сахару в чай: «Батенька, вам ведь деньги нужны». Тяжёлый конверт с сургучом уходит под стол, и бухгалтерия, как говорится, в курсе.

Через год рукопись горит в камине: продукт не сдан, аванс освоен. Куратор является уже без всяких прелюдий, застаёт подрядчика босым, в халате, садится на единственный стул и объявляет, что пансион израсходован, субсидия израсходована, результата нет, и это не мнение, а факт.

Но заказчик у нас гибкий: раз роман не идёт, пишите наставление — помещикам о том, как вести хозяйство, чиновникам о том, как служить, губернаторам о том, как управлять. И наставление пишется легко, потому что вещать от первого лица куда проще, чем выдумывать живых людей.

Аксаков недоумевает, куда делся прежний Гоголь, Шевырёв защищает, но вяло, на одних приличиях, Плетнёв жалуется на возвраты от книготорговцев, а Белинский бьёт дважды, сначала печатно, а потом лично, в письме от руки и без наркоза, так что независимая экспертиза бракует продукт единогласно. Это письмо подрядчик читает вслух у мокрого окна и спрашивает не Жуковского, а франкфуртский тротуар: «А я что делаю?»

Дальше на арену выходит приёмочная комиссия в рясе — Ржевский протоиерей с монастырской выправкой, который требует отречься от Пушкина как от соблазнителя. А в ночь на двенадцатое февраля слуга топит камин, и тетради летят в огонь одна за другой: которые вспыхивают сразу, которые тлеют и чадят. Утром — хотел сжечь кое-что, а сжёг всё.

Уничтожение документации, господа. Классика. Только обычно жгут, чтобы скрыть воровство, а этот сжёг, чтобы не сдать заказчику вранья.

Выездная проверка на объектах: почему ТЗ было невыполнимо

Здесь я перестаю шутить. Потому что тут решительно не над чем смеяться.

Летом пятидесятого подрядчик честно выезжает на объекты. С записной книжкой, за натурой, за живым образцовым помещиком, которого требует техзадание. Три имения — три проверки.

Объект первый, Буданов. Бородка клином, золотой крест на цепи поверх живота, борщ, поросёнок с хреном, наливка, крестится перед каждым глотком. Мужик, говорит, что дитя малое: проучишь с любовью — служит верой и правдой. А в дальней пристройке за амбаром, куда хозяин ведёт гостя с тяжёлым ключом, — кольцо в стене, плети на цепи, доски в пятнах, которых никаким щёлоком не взять, и привязанная к кресту крестьянка в свежих рубцах. Хозяин промокает ей кровь платком, отечески спрашивает, подумала ли она над грехами, крестится на икону и произносит: Господь терпел и нам велел. Тем же голосом, каким полчаса назад рассуждал про виды на урожай. Выходит и крестится на замок.

Объект второй, Загорский. Шёлковый халат на босу ногу, борода клочьями, анекдоты про ревизора, которого укатали за три дня. И девочка-подросток, которую он усаживает на колено посреди обеда, не переставая толковать про овёс. А гостю предлагает прислать её на ночь. И возница, молчащий несколько вёрст, а потом роняющий, не оборачиваясь: двенадцатая нынче. Раз в год объезд по деревням. Кто откажет — тому поднимут оброк и сдадут мужиков в рекруты.

Объект третий, Мощенко. Самый страшный, потому что самый современный. Контора вместо гостиной, немецкие трактаты по агрономии, управляющий из Силезии. Урожайность плюс тридцать процентов, расходы на крестьян минус четверть, прибыль вдвое. Оптимизация, показатели, европейские стандарты, всё как у приличных людей. А в правом нижнем углу страницы у него графа «Убыль», и в ней двенадцать имён за год, вписанных тем же ровным почерком, что и цифры по овсу, потому что при трёхстах душах, как поясняет хозяин, такие потери вполне допустимы.

Вот вам и вся экспертиза: образцового помещика в природе не существовало, списать его с натуры было не с кого, его можно было только выдумать, а выдумать значило соврать. Подрядчик врать отказался и тем самым сорвал государственный заказ.

Подлог в финальном протоколе и новый тендер

Последний документ в деле относится к ночи на тридцать первое мая тридцать первого года, когда в Даниловом монастыре прах переносят на Новодевичье, работают в темноте, при факелах, и комиссия из семнадцати человек вскрывает гроб. Сюртук ещё держит форму плеч, только держать ему уже нечего.

Черепа нет.

Повисает пауза, какую в цирке держат перед тем, как распилить ассистентку, только распилили здесь правду.

В протоколе же пишут, что сохранился удовлетворительно и обнаружены все зубные ряды, под этим ставят шестнадцать подписей, а семнадцатая линия, заранее проведённая по линейке, остаётся чистой, и лейтенант, который её не заполнил, через неделю пропадает без вести. Главную улику по делу просто не внесли в акт. Чистая работа, аплодисменты стоя.

И ещё деталь, после которой хочется выйти на воздух. Перед тем как гроб закрыть, кто-то обронил: берите что хотите на память. И приглашённые литераторы — люди с именами, с собраниями сочинений, с местами в учебнике — спустились в склеп, сняли перчатки, достали платки и принялись деловито разбирать содержимое, как разбирают уценённый товар в последний час распродажи. У одного потом заметно оттопыривался карман. Это не выдумка романиста. Это записано.

А дальше в романе есть верхний этаж, про который скажу ровно одно. К юбилею снова объявлен заказ на тот же самый продукт — второй том с правильным содержанием. И снова нашёлся исполнитель, которого вызвали в кабинет и объяснили, что спорить с куратором проекта не рекомендуется. Чем кончилось — читайте сами, портить такое грешно.

Приговор выношу хвалебный. Меняются эпохи, заказчики и фамилии кураторов, обращение «батенька» сменилось на имя-отчество. Форма заявки прежняя. А книга Небоходова — единственный полный отчёт по этой проверке, который никто не заказывал и никто не оплатил.

Осталось уточнить мелочь: чей подряд исполняется прямо сейчас. Оглянитесь по сторонам.