Начните набирать в поисковой строке «когда уйдёт» — и Яндекс, не дав дописать фамилию, услужливо подскажет «Путин». Алгоритм, который вроде бы должен угадывать наши желания, почему-то раз за разом угадывает нашу многолетнюю коллективную тревогу — и в этом смысле машинному обучению стоит доверять больше, чем Первому каналу.

А ведь у вопроса, оказывается, есть ответ. Не пророческий и не инсайдерский, не из телеграм-канала с тремя подписчиками и мессианским комплексом — а самый обычный, юридический и скучный, как отчёт о движении навоза в колхозе. Просто его никто не гуглит: открыть Конституцию и посчитать — это вам не гадать на кофейной гуще с видом эксперта утреннего ток-шоу.

А считается легко, только сперва нужно вспомнить арифметику. Избрание было в 2018-м, срок — шесть лет, значит по-хорошему всё должно было закончиться в 2024-м. Но обнулиллся он на этот счёт заранее, ещё в 2020-м: поправки великодушно обнулили предыдущие сроки за четыре года до того, как истёк действующий, — примерно как студент, который переписывает зачётку ещё до экзамена, на всякий случай. Так 2024 год из финишной ленточки превратился в стартовую отметку нового забега, и следующий потолок отодвинулся к 2030-му, а предельный — тот самый, после которого уже совсем некуда — к 2036-му. Сомневающихся в этом сценарии примерно столько же, сколько людей, всерьёз верящих, что Дед Мороз спускается именно через печную трубу.

И вот момент, ради которого весь жанр существует. В Пекине, у забытого включённым микрофона, записался разговор Путина о бессмертии — трансплантация органов по кругу, перспектива дотянуть до полутора сотен лет, обсуждённая между делом, как прогноз погоды. А позже, уже не случайно, а с трибуны конференции по искусственному интеллекту, было сказано без всякого стеснения: можно, наверное, довести и до ста пятидесяти, но всё равно будет мало — как с деньгами, всегда мало. Редкий случай, когда правящий класс сам, без нажима следствия, признаётся в истинных амбициях.

Так что если воспринимать сказанное буквально: 2036-й — не финишная ленточка, а очередная станция метро, где при желании снова жмут кнопку «обнулить», благо опыт уже имеется.

Но соль сюжета — в мелком шрифте, который никто не читает вслух. Представим страшное: организм подвёл раньше срока, всё закончилось внезапно, буднично. Казалось бы — вот он, момент истины. Ан нет: статья 92 Конституции расстелила соломку заранее — исполняющий обязанности не может распустить Думу, назначить референдум и тронуть Основной закон. Систему застраховали не от врага и не от заговора, а от собственного трёхмесячного простоя — будто главная угроза режиму не Запад, а банальный отпуск без присмотра.

Так что пока читатель листает календарь в поисках даты — признаем очевидное: часы тикают, только не для него. Система переживёт и 2024-й, и 2030-й, и 2036-й, и всё, что дальше. А счётчик тех, кто уже оплатил её собственной эмиграцией и статусом «иностранного агента», работает без остановки прямо сейчас.

Счёт, который выставлен народу

Хватит шуток про печные трубы и обнулённые зачётки — дальше будет не смешно, дальше будут цифры. И цифры эти выставлены не человеку с рейтингом и охраной, а стране, которая всё это время исправно платила по счетам, пока где-то наверху решали вопросы юридической геронтологии.

Начнём с простого: сколько народу молча взяло чемодан и вышло. По самой осторожной оценке The Bell (признан иноагентом на территории РФ), основанной на данных почти семи десятков стран, — минимум 650 тысяч человек уехали с 2022-го и не вернулись. По более широкому счёту Re:Russia, учитывающему вообще всех, кто хоть на время покидал страну, цифра доходит до 820–920 тысяч. Для наглядности: это население небольшой европейской страны, которая просто взяла и вычеркнула Россию из графы «место жительства» — тихо, без пресс-конференций, без деклараций независимости и одним частным решением каждой отдельной семьи.

И тут, справедливости ради, нужна оговорка, а то получится нечестно: по некоторым подсчётам, до 40–45% уехавших в итоге вернулись обратно. Так что не будем изображать сплошной исход в землю обетованную — не все нашли, что искали за рубежом. Но и не все, кто вернулся, нашли, что оставили: квартиру, может, и нашли, а вот страну — уже не совсем ту.

Дальше — реестр, который растёт быстрее, чем очередь в МФЦ. Иностранных агентов в исторических записях Минюста — больше 1200, из них действующих статусов — около тысячи. Реестр обновляется настолько исправно, что впору вести отдельную рубрику погоды: сегодня переменная облачность, местами дожди, местами — новый иноагент. Причём попасть туда легче, чем кажется: не нужно шпионить в пользу иностранной разведки, достаточно неудачно высказаться в чате на десять человек, и вот уже фамилия в списке, а вместе с ней — запрет на профессию, преподавание и, чего доброго, рекламу собственного блога.

А теперь то, ради чего, собственно, и стоило открывать этот подраздел. По данным ОВД-Инфо на 13 июля 2026 года, фигурантов уголовных дел именно за антивоенную позицию — 1385 человек, из них 357 уже лишены свободы: сидят, ждут суда и отбывают. Если же брать всю базу политически мотивированных преследований целиком — а туда попадают не только антивоенные высказывания, но и религиозные убеждения, участие в собраниях и неудачно поставленный лайк, — цифра разрастается до 4796 человек, из которых 2173 сейчас в заключении. У «Мемориала», который считает по своей, более консервативной методике, — 1723 человека в статусе официально признанных политзаключённых. Три разные организации, три разные методологии подсчёта, и ни одна цифра не радует, с какой стороны её ни крути.

И вот пока мы будем выяснять, риторический вопрос «когда уйдёт» или всё-таки насущный, — счётчик в углу экрана не спрашивает ни у кого разрешения на то, чтобы продолжать тикать. Он тикает независимо от того, гуглит его кто-то или нет.

Спасибо за честность, Дмитрий Сергеевич!

А теперь — хорошая новость: на самом деле на этот вопрос уже ответили. Ещё в 2023-м, и, надо признать, ничуть не хуже, чем это могли бы сделать мы с вами за все эти абзацы.

Дмитрия Пескова в интервью студенческому каналу «МГИМО 360» спросили — по-человечески просто, без подвоха — каким должен быть следующий президент России после Путина. И пресс-секретарь, не моргнув и не задумавшись, выдал формулировку, достойную занесения в учебники аппаратной эквилибристики: «Таким же. Или другим, но таким же».

А чтобы уж совсем никто не сомневался в личных предпочтениях спикера, тут же добавил, что искренне надеется на участие самого Путина в очередных выборах, в его победе не сомневается и в том, что тот «дальше будет нашим президентом», тоже.

Спасибо, что сэкономили нам абзац. Обычно за такую откровенность приходится читать между строк, разгадывать эзопов язык методических пособий и вчитываться в паузы между словами государственных мужей.

А тут — прямым текстом, без всякой дипломатической мороси: неважно, кто придёт, лишь бы форма осталась прежней. Можно менять фамилию на табличке кабинета, но не саму мебель, не сам кабинет и уж тем более не порядок, по которому в этот кабинет попадают.

Формула, к слову, работает как философский трактат в одном предложении: она признаёт возможность разнообразия («другим») и тут же аннулирует его же собственным хвостом («но таким же»). Диалектика, Гегель бы прослезился.

Но если уж сама пресс-служба Кремля устами штатного оптимиста не видит альтернативы даже гипотетически — стоит спросить в лоб: а есть ли эта альтернатива вообще где-то в природе, или система, независимо от фамилии в верхней строке, попросту переживёт кого угодно, кто в неё зайдёт?

Кнопки нет, только рубильник на всю страну

У многих в голове живёт красивая картинка: где-то есть красная кнопка, на неё нажимают — и всё, финал, титры, демократия въезжает на белом коне под аплодисменты благодарных граждан. Разочаруем сразу: кнопки нет. И более того, эксперимент такого рода Россия уже когда-то ставила — с летальным исходом для экспериментаторов и почти нулевым результатом для страны.

Народовольцы в конце XIX века рассуждали примерно так: уберём царя — рухнет и режим. Убили, отбегали своё по подпольным явкам и дождались виселицы — а на трон сел следующий Александр, только ещё более нервный и подозрительный, чем предыдущий, и закрутил гайки так, что вольностей стало не больше, а меньше. Революция откладывалась ещё на тридцать с лишним лет — не потому что не хватило решимости, а потому что убивали человека, а не институт, который этого человека производил.

С тех пор методология не сильно изменилась, разве что стала научной. Политологи собрали базу из 280 авторитарных режимов с 1946 по 2010 год и посчитали статистику исходов. Результат: примерно в половине случаев на месте старой автократии тут же вырастает новая, просто с другим лицом на плакатах. Теоретическая вероятность того, что после ухода вождя страна проснётся свободной, — на уровне подброшенной монетки. Только монетка хотя бы честная, у неё симметричные шансы, а не вертикаль, выстроенная под одного человека, но прекрасно работающая и без него.

Так что подбросить монетку было бы честнее, чем твитнуть «ну наконец-то» в момент смены фамилии на табличке. Твит улетит за секунду, а структура, которая всё это время стояла за спиной у фамилии, никуда не денется — она для того и строилась.

Структура эта выглядит так: администрация как параллельное правительство; силовой блок, которому принадлежит в этой стране не меньше, чем гражданам с паспортами; суды по принципу «сначала приговор, потом обоснование»; госкорпорации как форма политического присутствия; регионы, привыкшие получать инструкции, а не принимать решения; медиа с точностью радиоприёмника; библиотека законов про «фейки», «дискредитацию» и «иностранных агентов» — рассчитанных работать вне зависимости от фамилии наверху.

Дело давно не в человеке, а в конструкции, построенной так, чтобы человека можно было безболезненно заменить. Народовольцы поняли это слишком поздно и слишком дорогой ценой. Раз структура важнее фамилии — самое время познакомиться с этой структурой лично. Поимённо.

Знакомство со структурой, часть первая — те, у кого есть прямой номер

Раз уж мы договорились, что дело не в фамилии наверху, а в конструкции — самое время эту конструкцию представить лично, поимённо, с адресами и суммами. Начнём с самого сладкого раздела — с денег.

Три фамилии, которые всплывают чаще прочих: Ротенберг, Тимченко и Ковальчук. Только давайте сразу проясним жанр — это не олигархи в том смысле, в каком мы помним Ходорковского: с личным самолётом, оппозиционными амбициями и разговорами о правах акционеров. Это скорее подрядчики с прямым номером телефона куда надо — категория бизнеса, где тендер не столько выигрывают, сколько получают в подарок на день рождения страны.

Возьмём для примера Крымский мост — проект, который правительство оценило в 228,3 миллиарда рублей, и это, на секундочку, не самая скромная стройка в новейшей истории. Первым от подряда, если верить открытым источникам, отказался сам Тимченко — со словами, достойными отдельной цитаты в учебниках скромности: «боюсь взяться и не осилить». Первый и, кажется, единственный зафиксированный случай в новейшей истории России, когда кто-то добровольно отказался от денег такого масштаба. Но не переживайте за семейный бюджет — стройка тут же перешла Ротенбергу, так что деньги никуда не делись, просто сменили адресата внутри одной и той же телефонной книги.

Тот же дуэт, с тем же аппетитом, обнаруживается и в списке подрядчиков «Силы Сибири» — газопровода, который Газпром строил вместе со «Стройтрансгазом» Тимченко и «Стройгазмонтажом» Ротенберга. А отдельным бонусным уровнем — крымская курортная недвижимость: через распродажу национализированного украинского имущества структуры Ротенберга стали одними из крупнейших владельцев объектов отдыха на полуострове, прихватив заодно реконструкцию «Артека» — бывшего всесоюзного пионерлагеря, ныне детского курорта с патриотическим уклоном и, по счастливому совпадению, знакомым подрядчиком.

Отдельная деталь для полноты картины: РБК как-то установил, что долями в «Национальной медиагруппе» через аффилированные структуры владеют и Ковальчук с Тимченко, и Ротенберги одновременно. Но не спешите называть это картелем — это не сговор старых партнёров, это скорее случайное пересечение линий метро на одной станции. Общего у них не бизнес-план, а общий покровитель, ради которого каждый из них готов сидеть в одном вагоне, не разговаривая друг с другом.

И вот тут — самое интересное. Уберите из уравнения главного покровителя — и то, что выглядело консолидацией элит, мгновенно превратится в передел. Потому что то, что их всё это время объединяло, было не взаимной любовью и не общими бизнес-интересами, а общей точкой доступа наверх. Уберите точку доступа — и три отдельных клана начнут делить наследство, а не хранить музей.

Второй этаж этой же конструкции — государственные корпорации, и тут фамилии тоже знакомые: Чемезов, Сечин и Миллер. Разница в том, что это не собственники в классическом понимании — они не могут завещать «Ростех» внукам, как дачу. Зато они управляют ресурсами такого масштаба, что вопрос формального владения становится чисто философским. Одна только выручка «Ростеха» в 2025 году — свыше 4,5 триллиона рублей, а под управлением — 727 тысяч работников. Не владеть заводом, но решать, кто на нём будет работать, кому дадут премию, а кого спишут на «оптимизацию» — во многих смыслах даже эффективнее собственности: ответственность размыта, а рычаг — в руках.

Тень над кабинетом

Пока страна гадает, кто станет преемником, куда интереснее посмотреть, кто уже сейчас построил себе кабинет поменьше — прямо внутри действующего, никого не спрашивая.

И вот тут выясняется прекрасная вещь: у российского правительства, оказывается, есть двойник. Не метафорический, а вполне себе прописанный в казённых документах: два с лишним десятка департаментов аппарата, и добрая половина из них называется практически так же, как министерства, только без приставки «министерство». Департамент здравоохранения существует параллельно Минздраву. Департамент просвещения, высшего образования и науки — параллельно сразу двум министерствам. Департамент промышленности — параллельно Минпромторгу. Как будто кто-то, не доверяя оригиналу, заказал себе точную копию — на всякий случай, для внутреннего употребления.

Формально это называется «обеспечением деятельности правительства». Неформально — это и есть тот самый теневой кабинет, только без всякой мистики: не тайные встречи в переговорной без окон, а строчка в штатном расписании, утверждённая постановлением. Каждый департамент курирует ровно ту же сферу, что и профильный министр, только подчиняется не ему, а напрямую руководителю аппарата — то есть на деле премьеру.

А руководит информационным блоком этой системы человек, чья вторая профессия — не аппаратная рутина, а управление тем, как премьер выглядит в телеграме. Первый замруководителя аппарата Леонид Левин — профессиональный пиарщик и политтехнолог, основатель одного из старейших агентств «конфиденциального» пиара «Тайный советник». Официально к агентству отношения не имеет — депутатам и госслужащим бизнесом заниматься нельзя, и он это исправно отрицает. По данным The Insider, перед избранием в Госдуму он декларировал стопроцентный контроль над этой же самой компанией, учреждённой совместно с кипрской фирмой. С тех пор — только отрицания, зато с прежним кабинетом на шестом этаже Белого дома.

И, что характерно, именно Левин был автором и главным лоббистом закона о признании физлиц иностранными агентами — того самого реестра, который мы разбирали несколькими абзацами выше. Редкий случай, когда один и тот же человек одновременно архитектор инструмента и его единственный держатель ключа — законопроект принят, реестр пополняется, а автор поправки сам решает, кто в него попадёт.

Дальше — эпизод, который уже не метафора, а открытое уголовное дело. В апреле 2024-го заместитель министра обороны Тимур Иванов был задержан прямо на рабочем месте по подозрению во взятке на 1 миллиард 185 миллионов рублей — причём в момент, когда в министерстве шла коллегия с участием самого Шойгу. Через три недели Шойгу, проработавший министром обороны более 11 лет, был назначен секретарём Совета безопасности — формально повышение, по факту эвакуация с поля боя. Арестованное по делу Иванова имущество оценили более чем в 2,5 млрд рублей. Прежде удара такого масштаба элитный клан ещё не получал: под ударом оказался не рядовой чиновник, а видный представитель клана, контролирующего значимые ресурсы.

Между тем в открытых источниках появлялась информация об оперативной разработке ФСБ вокруг фигурантов дела о коррупции в Следственном комитете. Согласно этой публикации, в перехваченных телефонных переговорах третьих лиц упоминалось имя главы ФНС Михаила Мишустина — как один из контактов человека, которого источник называет связанным в том числе с фигурантами так называемой солнцевской группировки. Важная оговорка: в самом уголовном деле Мишустин фигурантом или обвиняемым не значится — речь идёт исключительно об упоминании его имени в чужих разговорах, зафиксированном анонимным источником, ни разу не подтверждённым независимыми изданиями или судебными документами.

Контора, которая проверяет, кому доверять

И, наконец, четвёртый этаж, без которого вся конструкция была бы просто красивой схемой на бумаге, — силовики. Механика тут скучная, но железная: закон о государственной тайне требует обязательного допуска ФСБ практически для любой значимой государственной должности. То есть должность, конечно, даёт человеку власть — но окончательное слово всё равно за конторой, которая решает, можно ли этому человеку доверять секреты. Забавно, что не наоборот: не человек проверяет контору на профпригодность, а контора — человека.

Флагманский пример этой механики — Игорь Краснов, который в 2020-м стал генеральным прокурором, а в сентябре 2025-го возглавил уже Верховный суд, освободив место в прокуратуре для Александра Гуцана. То есть обвинитель в буквальном смысле надел мантию судьи — редкий случай, когда разделение властей не нарушается тайно, а просто демонстративно объявляется необязательным пунктом программы. Сам новоиспечённый глава судебной системы формулировал свой подход к частной собственности так: иски предъявляются, когда ответчик «нанёс ущерб национальным интересам» — формулировка настолько эластичная, что под неё можно подвести что угодно, от неоплаченного счёта до неудачного взгляда.

Вокруг этого — институциональный фон, который не меняется годами: Александр Бортников бессменно руководит ФСБ с 2008-го, Виктор Золотов — Росгвардией с 2016-го. Ни ротаций и неожиданностей, ни малейшего намёка на то, что кресло может освободиться раньше, чем захочет его текущий владелец.

Когда обвинитель становится судьёй, а глава спецслужбы правит ведомством дольше, чем иные страны существуют на карте, — вопрос «что тут вообще можно поменять» перестаёт быть риторическим и начинает требовать конкретного списка. Им и займёмся.

Инвентаризация вместо революции

Хочется, конечно, воскликнуть что-то вроде «сжечь всё к чёртовой матери и начать с чистого листа» — красиво, эмоционально и годится для транспаранта. Но проблема в том, что законодательство — не Бастилия, штурмом его не берут, и его приходится читать. По номерам. Скучно, зато честно.

Вот эти номера, для протокола, а не для настроения. 255-ФЗ — тот самый, под который завели уже больше тысячи иноагентов, реестр которых пополняется без выходных и без праздников. 32-ФЗ и 31-ФЗ от марта 2022-го — конструкция «фейки про армию» плюс «дискредитация», позволяющая получить уголовку или административку буквально за неудачно сформулированную мысль вслух. И 129-ФЗ 2015 года — про «нежелательные организации», механизм, которым можно закрыть практически любую структуру, если она вдруг начала мешать.

А отдельным пунктом в этом списке должен идти вовсе не закон, а целое ведомство — Роскомнадзор, существование которого настолько плохо совмещается с Основным законом, что впору не реформировать его, а признавать неконституционным напрямую. Статья 29 Конституции, часть 4-я, гласит: каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом. А часть 5-я той же статьи добавляет без всяких экивоков: гарантируется свобода массовой информации, цензура запрещается. Не «ограничивается в разумных пределах» — просто запрещается, точка. Так что орган, чья повседневная работа состоит в блокировке сайтов и составлении реестров запрещённого, существует в состоянии прямого противоречия с текстом, который сам же обязан соблюдать, а значит антиконституционен и подлежит ликвидации и запрету.

Дальше — вопрос ещё интереснее, потому что тут в игру вступают цифры, которые не могут договориться друг с другом. Forbes насчитал 71 судебное дело по искам Генпрокуратуры с 2022 года, в результате которых частные активы перешли государству, — и оценил минимальную стоимость изъятого в 4,3 триллиона рублей. Генеральный прокурор в это же время рапортовал, что в 2025 году государству вернули активов на 2,5 триллиона, включая 32 стратегических предприятия. Прекрасная арифметика: два ведомства считают вроде бы одно и то же явление, но цифры между собой не бьются от слова совсем. Обычно так делают бухгалтеры перед налоговой проверкой, а не государственные институты перед историей.

И вот тут главная ловушка для будущих реформаторов: очень хочется провозгласить простой и красивый лозунг — вернуть всё прежним хозяевам. Звучит справедливо, укладывается в один твит. Проблема в том, что среди этих 71 дела наверняка есть и настоящая коррупция, и приватизационные махинации девяностых, и активы, уже трижды перепроданные добросовестным покупателям, которые вообще ни при чём. Автоматический возврат всего всем по умолчанию — не восстановление справедливости, а гарантированный второй передел собственности, просто уже под новым, демократическим лозунгом. История злорадно потирает руки в предвкушении.

Поэтому вместо лозунга — скучная, но работающая конструкция: независимая палата по собственности и реституции, с открытым реестром изъятого, индивидуальным разбором каждого случая и компенсацией там, где прямой возврат ударит по невиновным.

Генеральная уборка перед новосельем

Хватит уже хоронить страну заживо — пора наконец прибраться и открыть окна. Потому что дальше начинается, пожалуй, самая приятная часть этой истории: не про то, что сломано, а про то, что чинится — причём чинится на удивление быстро, если знать, за какие именно гайки браться.

Вот эти гайки, для протокола, а не для драмы. 255-ФЗ — тот, под который завели уже больше тысячи иноагентов; реестр закрывается одним указом быстрее, чем открывался. 32-ФЗ и 31-ФЗ от марта 2022-го — конструкция «фейки про армию» плюс «дискредитация» — в топку вместе с приговорами, которые на них выносились. И 129-ФЗ 2015 года про «нежелательные организации» — механизм, который перестаёт существовать вместе с самой возможностью закрыть неугодных росчерком.

А отдельной, самой праздничной строкой — Роскомнадзор. Тут даже реформировать нечего, потому что само существование ведомства прямо противоречит Основному закону: статья 29, часть 4-я, гарантирует каждому право свободно искать, получать и распространять информацию, а часть 5-я добавляет без экивоков — свобода массовой информации гарантируется, цензура запрещается. Ведомство закрывается сразу, без полугода парламентских дебатов — как структура, признанная неконституционной по факту рождения. Согласитесь, приятно, когда закрытие целого органа можно обосновать одной цитатой из документа тридцатилетней давности.

С деньгами, кстати, тоже всё веселее, чем кажется. Да, Forbes насчитал 71 дело по искам Генпрокуратуры на минимум 4,3 триллиона рублей изъятого, а сам генпрокурор бодро рапортовал ещё о 2,5 триллиона «возвращённых государству» — и цифры эти, конечно, не бьются между собой от слова совсем, как будто два ведомства меряются, кто эффектнее прозвучит в новостях. Но раз уж инвентаризация всё равно нужна — почему бы не устроить её с удовольствием, а не с похоронным лицом.

Причём принцип решения — на редкость простой, бодрый и без бюрократической мороси: всё возвращается прежним хозяевам, и никаких предварительных экзаменов на добросовестность. Не «докажи, что не верблюд» — а «это твоё, точка, пока обратное не доказано в суде, которому можно доверять». Приятная перемена после многих лет, когда доказывать обратное приходилось как раз собственнику, а не государству. А если у обновлённой, демократически легитимной власти к какому-то конкретному случаю появятся вопросы — милости просим, задавайте, только уже потом и по закону, а не вместо самого возврата.

И на десерт — конституционная часть, которая тоже, вопреки ожиданиям, звучит оптимистично: возвращаемся к тексту 1993 года — вовсе не из-за мифического клада с инструкцией по демократии, просто тот текст, при всех его шероховатостях, писался без расчёта под конкретную фамилию и без запасного люка для обнулений. России, с её масштабом, часовыми поясами и вечной тягой регионов растащить одеяло, слабый центр действительно ни к чему — тут скорее не демократия получится, а девяностые на бис. Так что сильная президентская власть остаётся, и, честно говоря, это и хорошо. Но вокруг неё, прямо поверх текста 1993-го, достраиваются подпорки, которых там не хватало: независимый суд, который не переобувается по звонку, парламент, способный сказать «нет» и не потерять мандат, и жёсткий, необнуляемый лимит — два срока на всю жизнь, без запятых и без волшебных поправок «предыдущие не считаются».

Сильная рука в этой стране, похоже, и правда нужна. Вопрос был не в силе — вопрос был в узде. И вот её, кажется, наконец пора завозить на склад.

Расписание электричек, а не штурм Зимнего

Тут читателя, воспитанного на кинохронике революций, ждёт разочарование: никакого триумфального марша с флагами, никаких толп, штурмующих телецентр под барабанную дробь. Переход власти, если его делать по уму, а не по учебнику драматургии, выглядит примерно как расписание пригородных электричек — скучно, по пунктам, без права на опоздание.

Первые 72 часа. Ничего не горит, ничего не рушится, просто система переключается на ручное управление и держит курс прямо. Банки работают, больницы принимают, и пенсии приходят день в день — потому что революция, в ходе которой бабушка не получила пенсию, войдёт в историю не как освобождение, а как повод для новой ностальгии по стабильности. Архивы и материалы уголовных дел — под замок, причём не для того, чтобы что-то скрыть, а чтобы никто не успел скрыть от нас.

Первые сто дней — то же самое, только методичнее. Мораторий на возбуждение новых дел по репрессивным статьям — без спецэффектов, просто следователи перестают получать премию за отчётность по «дискредитации». Разблокировка независимых медиа — щёлк, и просто щёлк, без фейерверков, потому что открыть доступ к сайту — это административное действие, а не подвиг. Параллельно — подготовка конкурентных президентских выборов в конституционный трёхмесячный срок, с наблюдателями, которых на этот раз действительно пускают, а не выставляют за дверь под благовидным предлогом аккредитации.

Год-два. Вот тут начинается настоящая контора — не площадь, а именно контора, с папками, регламентами и совещаниями, от которых сводит скулы, но без которых всё остальное просто не выдержит нагрузки. Конституционная реформа — та самая, про которую мы уже говорили: сильный президент, но с ошейником. Судебная реформа — независимое назначение судей, случайное распределение дел вместо ручного и суд присяжных, который перестаёт быть красивой декорацией. Силовой сектор переходит под парламентский контроль — не потому что парламенту вдруг стали доверять больше, а потому что спецслужбы без внешнего надзора имеют скверную привычку превращаться в четвёртую ветвь власти, которую никто не выбирал. И отдельно — переходное правосудие, поданное максимально занудно и максимально честно: открытие архивов, установление судеб пострадавших, компенсации и индивидуальное уголовное преследование конкретных виновных в конкретных пытках и фальсификациях.

Три-пять лет. На этом этапе можно наконец выдохнуть и заняться вещами по-настоящему скучными в лучшем смысле слова: полноценная реформа федерализма, чтобы регионы получили не только обязанности, но и деньги; приватизация — но только после того, как заработали суды, а не раньше, иначе получим девяностые в переиздании с тем же самым составом покупателей. И вот тут — обязательная оговорка, без которой весь этот благостный график остаётся красивой картинкой на холодильнике: устойчивый демократический переход структурно невозможен, пока продолжается война против Украины. Пока государство оправдывает чрезвычайную концентрацию власти внешней угрозой, силовой аппарат, цензура и закрытые бюджеты будут воспроизводиться сами собой, снова и снова, с завидным постоянством — как сорняк, который выдёргиваешь, а он на следующей неделе опять тут как тут, потому что корень остался в земле.

Восемь гвоздей в крышку рецидива

Теперь про то, как сделать так, чтобы терпеть больше никогда не пришлось. Восемь пунктов, восемь гвоздей, и после них — можно наконец выдохнуть и жить дальше, не оглядываясь через плечо.

Гвоздь первый — необнуляемый срок. Два, и всё, красота в простоте: без права переиздания, без сиквела. Да, мы уже видели, откуда возвращаются специальной поправкой, если очень хочется, — так что на этот раз формулировку просто пишут без единой лазейки, раз и навсегда, и с чистой совестью забывают об этом вопросе.

Второй — президент не назначает разом всех своих контролёров. Разделяем колоду: правительство отдельно, суды отдельно, прокуратура отдельно, избирком отдельно, силовики отдельно. Красиво, симметрично, и, что немаловажно, впервые за долгое время по-настоящему по-скучному надёжно.

Третий — чрезвычайные полномочия с автоматическим истечением срока, как молоко с датой на упаковке: кончился срок — кончились полномочия, и никаких «мы сами решим, когда опасность миновала».

Четвёртый — независимый суд, которому больше не нужно гадать, чей звонок важнее. Можно будет наконец судиться и не переживать за исход дела больше, чем за прогноз погоды.

Пятый — силовой аппарат под парламентским контролем, без собственного бизнеса и без права решать за избирателя, кто ему нравится. Спецслужбы получают именно ту роль, для которой их придумывали, — служить, а не царствовать.

Шестой — прозрачность денег: открытые закупки, честные декларации и реестр реальных владельцев. Взятке в конверте физически некуда деться — незадача для любителей жанра.

Седьмой — защищенная оппозиция, которая существует независимо от того, нравится она власти или нет. Наконец-то оппозиция в стране, а не временно непосаженные люди в ожидании приговора.

Восьмой — самостоятельные регионы и города. Меньше денег стянуто в одну точку — меньше смысла её штурмовать, и, что приятно, больше жизни там, где она реально происходит, а не в одном кабинете на всю страну.

А теперь — вишенка на этом весёлом торте, ради которой, собственно, всё и затевалось. Отдельным федеральным законом закрепляем простую и жизнерадостную вещь: те, кто последние годы держал в руках ключевое управление страной и её экономикой, — состав, который мы с вами поимённо разобрали по всей статье, — на переходный период к государственной службе не допускаются. Не потому что мы равняем их с рядовым чиновником райотдела — того как раз трогать незачем, у него никогда не было рычагов, о которых шла речь. А потому что должность секретаря Совбеза, министра обороны, министра внутренних дел, первого замглавы администрации и премьера — и, отдельной радостной строкой, руководство структурами, которые называются «корпорациями», а по факту являются государством в бизнес-костюме, — Ростехом, Роснефтью, Газпромом, Сбербанком, ВЭБом и ВТБ, — сама по себе означала место у штурвала. Патрушев, Шойгу, Мишустин, Кириенко и Колокольцев — по административно-силовому контуру; Чемезов, Сечин, Миллер, Греф, Шувалов и Костин — по экономическому, потому что распоряжение ресурсами страны без независимого совета директоров и без парламентского контроля назначения — это стопроцентно государственное управление под удобной коммерческой вывеской.

Это не расправа и не сведение счетов — это генеральная уборка перед новосельем: систему просто нельзя обновить руками тех, кто был её несущей стеной. Зато после уборки — наконец можно расставлять новую мебель.

Транспортный вопрос закрыт, остальные — нет

Так что вернёмся, наконец, к тому, с чего всё началось, — к нашему герою, которого мы всей редакцией так упорно снаряжаем в космос, — Владимиру Путину. Список видов транспорта у него, напомним, и так закрыт почти полностью: подлодка освоена, истребитель освоен, дельтаплан со стерхами тоже в резюме. Космос — последний пункт в этой коллекции, и, честно говоря, единственный логичный next step, если человек всерьёз рассчитывает дотянуть до тех самых полутора сотен лет с заменой органов по мере износа — а полёт, чтобы получить бесплатный урок невесомости и заодно освежить взгляд на родину сверху, тут придётся как нельзя кстати.

Но вот в чём фокус: даже если этот последний пункт когда-нибудь и правда будет вычеркнут — не через космодром, так через календарь, — сама архитектура, которую мы с вами разбирали все эти главы, никуда не денется просто от смены фамилии в верхней строке. Она для того и строилась — пережить конкретного человека, а не рухнуть вместе с ним.

Уйти можно за один день. Улететь, кстати, тоже можно за один день, если найдётся ракета подходящего размера. А вот демонтировать систему — нельзя, для этого, как выяснилось, нужны годы, законы с номерами, независимые суды и терпение, которого хватает не на всех. И если не начать именно с архитектуры, а не с даты в календаре и не с билета на Байконур, — Россия просто дождётся следующего, кто по новой освоит те же самые виды транспорта, что и Владимир Путин.

Потому что таких, согласно известной песне, не берут в космонавты. Куда — пусть решает народ.